Я выхожу из такси. Машина медленно уезжает. Глазами ищу «Мальтийскую службу помощи», но вижу только съезд с эстакады, пустую улицу, упирающуюся в дом, и серый забор перед низкой кирпичной постройкой. Мне представлялось, что место, где помогают бездомным, будет неплохо обустроено, но я не заметила даже таблички. Побродив вокруг эстакады, я зашла за серый забор, где увидела небольшую постройку, помещенную между длинным гаражом и тем самым кирпичным зданием. Несоответствие ожиданий и реальности напомнило о себе, хотя впереди меня ждал полный «слом моей действительности».
Я привыкла видеть мир двухцветным, разделенным на две крайности. Такой категоричный подход получался из-за смеси романтизации и максимализма. Чтобы превратить свою постоянную жалость ко всем и всему в реальную помощь, я решила увидеть социальные пробемы такими, как они есть. Началось все с людей, у которых нет дома.
Мои близкие и знакомые о бездомных людях говорили много, и, как правило, отрицательно. В моих же глазах эти люди были жертвами обстоятельств, которые одиноки из-за ненужности обществу. Стигматизация, беспочвенное осуждение и равнодушие, а иногда и издевки моих знакомых я частично принимала на свой счет. Поездка в «Мальтийскую службу помощи» задумывалась мной как некий вызов общественной позиции.
Вид организации, спрятавшейся за серым забором на Коломяжском проспекте, шел вразрез с моим «розовыми очками», но отступать было некуда. Меня встретил Михаил Калашников, менеджер организации. По дороге он предупредил, что бездомные могут преувеличивать свои несчастья, а могут и отказаться со мной говорить. После того, как мы зашли в женское крыло, Михаил Вадимович, представив меня, оставил одну. Наедине с тем новым миром, который оказалось так непросто разбить на черное и белое.
Я вошла в комнату. Небольшая, стесненная по периметру тремя двухъярусными кроватями и тумбочками около каждой. Верхние «койки» не были застелены, но их обжили женщины, обложили пакетами и одеялами. Нижний ярус беспорядочно оброс вещами, в особенности досталось тумбочкам, потерявшим свои очертания под лекарствами и чашками с недопитым чаем. Когда я вошла, трое женщин обернулись на меня с досадой и дали слово, очевидно, самой разговорчивой. Я придвинула стул ближе к Лилии, которая не замолкала ни на минуту. Несобранные, растрепанные волосы и высохшая фигура становились незаметными, когда я смотрела в ее глаза, в которых явно читалась потребность выговориться. Лилии 66 лет, она родилась Казахстане в семье военного. «Я никогда не пила и не курила, я из такой морально крепкой семьи, где держали в тисках», – она произнесла это с оттенком высокомерия, многозначительно посмотрев на своих соседок. Лилии пришлось высоко ампутировать ногу из-за гангрены. Говоря это, Лилия с гордостью подняла то, что осталось от ноги, чтобы подкрепить свои страдания визуально. Я выслушала длинную тираду о том, что ее паспорт, украденный из ячейки магазина, долго не восстанавливают. Я увидела разную личность: оптимиста, который строит планы на будущее, и вечно недовольного человека, который пытается продемонстрировать, какой он несчастный. В этом я прочла чисто человеческую потребность во внимании, ее естественный эгоизм отталкивал. Такая неоднозначность дала повод подумать о правильности моего черно-белого восприятия людей.
Потом мы разговорились и с другими женщинами. Виктория, сидевшая у дальней стены и закутавшаяся во все зимние обноски, сначала долго и пристально на меня смотрела, а потом начала увлеченно обсуждать политику. Она улыбалась искусственными зубами и убеждала меня привезти ей «Комсомолку». В этих женщинах я увидела не просто абстрактных «бездомных», а людей, которые адаптировались к тем условиям, где им сносно существовать. Стремление вернуться к прежней жизни, на мой взгляд, помогает им до сих пор держаться на плаву.
Я вдохнула холодный осенний воздух, резко выдохнула и открыла скрипучую дверь в мужское крыло. Накуренный воздух с алкогольным привкусом спер дыхание. Я почувствовала запах «безнадеги». Оглушительно барабанил телевизор. Вдоль стен сарая тянулись ряды двухъярусных коек, около входа была оборудована «зона отдыха» с телевизором. Мне показалось, что я пришла на вокзал, где много людей, но никто ни с кем не связан, все пытаются замкнуться в себе и злятся на друг друга из-за задержки поезда.
Я выключила телевизор, сняла куртку и с табуретом в руках пошла вдоль рядов двухъярусных коек в поисках собеседника. Внимание привлек мужчина неподалеку, приглашающий поговорить. Он выглядел подтянутым и немолодым, больше всего поразили модные кроссовки белого цвета и аккуратный спортивный костюм. На костяшках пальцев проступала выбитая татуировка. Маленькие глаза глубоко посажены, увидеть их выражение невозможно, только иногда можно было заметить хитрые проблески. Новый знакомый улыбнулся, после чего представился Николаем. «Я оптимист. Даже чересчур. Я даже в самом плохом положении смотрю на вещь так: есть плохое положение, значит, ты еще живой», – как-то невзначай заметил он про себя. Николай до третьего класса учился в обычной школе, после чего попал в военный класс. После потасовки на выпускном получил свой первый срок за убийство. «Всего отсижен 31 год», – резюмировал Николай. Дочь мужчины живет за границей с «папиком», и, как сказал мужчина, ни в чем не нуждается. Николай же после освобождения жил «трапезником» при монастыре, потом поселился в отеле. Недавно мужчина оказался без крыши над головой, поэтому остался под козырьком метро «Невского проспекта». Там ему помог молодой человек, привезший его в «Мальтийскую службу помощи» и помогший найти работу. «Туда (в рай) меня не возьмут, а там (в аду) еще подумают», – завершил свою исповедь «анекдотом» Николай. Встав с места, я попыталась проанализировать, что чувствую. Убийство — это плохо, как и все преступления, за которые Николай и понес наказание. Но его я не осудила, да и какое право я, человек, не переживший этого опыта, имею его осуждать? Я не удивилась бы, если б узнала, что Николай придумал большую часть своего рассказа или весь рассказ целиком. Его исповедь как былина – реальна и фантастична одновременно. Она потому и нужна, что создает альтернативную жизнь, которая никак не похожа на серый обкуренный сарай.
Мой следующий собеседник с хриплым и любопытно-дерзким голосом попросил меня говорить с ним на «ты». «Я в тюрьме так не уставал, как за эти две недели на свободе», – с ходу заявил Коля. Он сидел маленький, злой, склонный к долгому разговору о несправедливости. Коля рассказал, что ни на кого не учился, потому что было лень. В своей жизни он проработал немного, остальное время — воровство. Но, по его словам, у него не было никаких проблем, потому что он не думал о завтрашнем дне. Уже будучи здесь, Коля сделал простой, но философский вывод: «В какие-то моменты наши неправильные действия губят нас, не просто так мы здесь оказались». Я задумалась. Виноват ли человек, привыкший к своему образу жизни и окружению, что не видит потребности в лучшем?
Скрипнула дверь, и в сарай уверенно вошла низкая женщина, одетая по-дачному. Она, в отличие от меня, не боялась здоровых мужчин, спокойно дышала в накуренном, помещении. Во взгляде женщины сквозила уверенность в своем авторитете и собственном достоинстве. Она по-хозяйски спросила, нет ли жалоб. В ответ кто-то рассказал о головной боли, и она без колебаний повела его мерить давление и принимать таблетку. Я потом узнала, что Татьяна работает в «Мальтийской службе» на подхвате. Со словами «сюда в мои золотые ручки» она забрала у Коли документы, а потом отчитала его за не ту справку. Мне Татьяна показалась той самой героиней, очищенной от пафоса и воспринимающей свою работу не как нечто сверхъестественное. Татьяна ведет себя в соответствии с реалиями, а потому стойко держит невозмутимую оборону, такую необходимую в этом мужском хаосе.
Я вскоре покинула «Мальтийскую службу помощи». Было ли мне жаль бездомных? Теперь нет. Много моих представлений об их безучастности в собственной судьбе и их положении жертвы улетучились. В ночлежном доме мне было просто страшно, хотя в этом долго было сложно признаться. Я не смогла принять правила игры, в которых нет привычной для меня однозначности. Николай, Коля, Лилия — они все такие же люди, как и я, только с другими принципами и установками. В их поступках есть и черное, и белое, только в разных пропорциях, и рассуждать о морали мне здесь непозволительно. Мне должно принять их такими, какие они есть. И помочь. Думаю, что наверняка приеду в «Мальтийский орден помощи» еще раз, но уже не просто говорить, а делать, как Татьяна, что-то важное.
Александра ЕВТИФЬЕВА
