«Что делать, чтобы быть собой? Да просто быть!»
Герой нашего интервью Александр Васильевич Суворов в детстве мечтал стать полководцем, как его полный тезка. Но слепоглухота, которая настигла мальчика в возрасте 9 лет, не позволила планам сбыться – пришлось менять траекторию и искать себе новую мечту. Сейчас Александр Суворов – ученый, психолог, поэт, президент Сообщества семей слепоглухих. Поговорили с этим интересным человеком о его необычной учебе в МГУ, работе с детьми и секрете жизнестойкости.
Текст: Софья Еремеева
Александр Васильевич, слепоглухой человек сталкивается с огромным количеством жизненных вызов. Когда он маленький – масштабы этих вызовов одни, они растут вместе с человеком. Как в детстве вы смогли «пересилить себя», поверить в свои возможности? Что вам помогло?
В формулировке вашего вопроса предполагается, что когда я ослеп и оглох, то должен был как-то чрезвычайно по этому поводу переживать. На самом деле, ничего подобного. В этом возрасте такие переживания – удел взрослых, а ребенка ничего не смущает, если, конечно, сами взрослые не заразят его своим горем. У меня в этом смысле все было нормально. Я просто жил в данных условиях и ничего особенного не преодолевал. Правда, были проблемы в отношениях с окружающими. Особенно с детьми и особенно в интернате для слепых – я себя чувствовал изгоем. Но со слепоглухотой это не связывал: так получились, так сложились отношения. Да я и сам, что называется, «не сахар». Был очень капризный, плаксивый, не слишком привлекательный. Но нет худа без добра, зато ушел в книги. Как только научился читать, читал при каждой возможности, и это очень способствовало моему общему развитию и интеллектуальному.
Что читали тогда?
Что попадется. Начал с «Родной речи» для 1 и 2 классов, потом сборник сказок Киплинга «Слоненок». Как-то на летних каникулах, всего в 9 лет прочитал «Как закалялась сталь» Островского. Даже научно-популярную книжку под названием «Изгнание шестикрылого Серафима» – думал, что это сказка, а оказалось атеистическое произведение про технику. Как художественную литературу читал разные учебники по истории. Особенно разделы про всякие бурные события: про Великую Французскую революцию и наполеоновские войны перечитывал постоянно. Еще любил книги про путешествия, географию. К сожалению, в интернате было мало рельефных географических карт, но те, которые были, и рельефный глобус, стали моими любимыми игрушками.
В Загорском детском доме для слепоглухонемых, где вы воспитывались, большое внимание в обучении было уделено игре, фантазированию. Как это помогало?
Уровень развития подавляющего большинства воспитанников детдома был слишком низок для фантазирования – это была моя индивидуальная особенность. Фантазировать я начал еще в глубоком детстве, в возрасте трех лет – про все, что меня окружало. Это фактически ролевая игра, театр одного актера – все роли я исполнял в одиночку. Об этом опыте я подробно написал в своей работе «Большая сказка». Фантазировал долго, до самых студенческих лет. Источником фантазии было все. Проходящие мимо дома похоронные процессии, праздничные демонстрации, книги, разумеется, а также карты – мои самостоятельные воображаемые путешествия, научная фантастика. Во всем этом я как-то участвовал и про свое участие и фантазировал.
Вы писали, что в этом возрасте у вас возникла тяга к творчеству. Как это проявилось?
Во-первых, игра, фантазирование – это само по себе творчество. Во-вторых, меня всегда занимали фантазии на тему, кем быть – прямо по Маяковскому. Поскольку я знал, что являюсь полным тройным тезкой великого полководца, то сначала видел себя именно в этой роли. Но в 3 года я потерял зрение, в 9 лет – слух, какое уж тут полководчество. Пока я более-менее слышал, был другой вариант – стать композитором. Мама говорила, в детском саду воспитатели были уверены, что у них растет второй Чайковский. Но начались проблемы со слухом, мой баян достался сестре, которая училась в музыкальной школе. Тогда я захотел стать писателем. Сначала пытался переложить на бумагу свои фантазии, как сказки, но это быстро надоело. Я все-таки был для этой работы маловат. Потом пошли школьные сочинения, а дальше стихи, потому что я скучал по музыке. Так и втянулся в литературное творчество. И хотя автором романов, как мечталось, стать не получилось, я все-таки стал писателем – правда, не в классическом виде. Но кто такой писатель? В широком смысле, тот, кто пишет. Я реализовал себя в научных работах, статьях, публицистике и поэзии.
После интерната вы стали участником так называемого «Загорского эксперимента», войдя в четверку слепоглухих молодых людей, которые получали высшее образование в МГУ. Как проходила ваша учеба?
Во-первых, «Загорский эксперимент» – это не только обучение четверки, это обучение слепоглухих детей, живущих в Загорском детском доме, всех без исключения его воспитанников – 50-60 человек. Во-вторых, никто не экспериментировал над нашей выносливостью и способностью преодолевать трудности. Наоборот, заботливо убирали все трудности, которые только могли быть. Например, мы не сдавали выпускные школьные экзамены, а значит, у нас не было аттестата зрелости – нас принимали в университет в виде исключения. По фактическому уровню развития, а никак не по формальным понятиям. Вступительные экзамены мы тем не менее сдавали, но их результат был предрешен, и они были вне конкурса. От математики нас избавили, поскольку было не понятно, как высшую вузовскую математику преподавать слепоглухим. Освободили также и от иностранного языка, потому что его не было, когда мы учились в школе. В Загорском детдоме считалось, что дай бог со слепоглухотой-то овладеть русским языком, какой уж тут иностранный. Хотя я пробовал, просил позаниматься со мной английским, но особой настойчивости не проявил.
Учеба проходила следующим образом. Наши помощники поначалу должны были переводить нам лекции и семинары, на которые мы первое время ходили, как и все студенты. Хватило первых двух месяцев, чтобы понять – это совершенно бесперспективный путь. Тогда закупили магнитофоны, начали записывать на них курсы преподавателей. Но профессоров пришлось уговаривать – это было советское время, и никто не хотел нарваться на неприятности, если вдруг под запись что-то будет сказано не так. Некоторые преподаватели, такие как профессор социальной психологии Галина Михайловна Андреева, давали перепечатывать свои лекции в виде брайлевского текста, это было здорово. А те лекции, которые слепым студентам приходилось расшифровывать со звукозаписей, получались сильно урезанными – ничего не разобрать. Но все-таки это было лучше, чем посещение лекций с дактильным (пальцевым) переводом. Литературу, существовавшую в печатном виде, для нас переписывали на специальных машинках для слепых. Этой повинностью были загружены все: и наши помощники, тоже студенты психфака, и сотрудники лаборатории обучения и изучения слепоглухонемых детей. Мы читали все, что было издано по Брайлю, общение с преподавателями и гостями шло с помощью телетактора.
Телетактор – это устройство для одновременного общения с несколькими слепоглухими. За центральный пульт садился человек, который печатал на клавиатуре обычной машинки, а слепоглухой сидел за своим периферическим устройством (тактором) и считывал то, что пишут с центрального пульта или с других такторов другие слепоглухие. Это был первый вид устройства, но оно постоянно совершенствовалось – например, в других моделях появилась бегущая строка, для того, чтобы можно было вернуться к прочитанному.
Ваша специальность – детская психология, почему вы выбрали тогда именно это направление?
Его, можно сказать, выбрали за нас. Это был выбор факультета, для которого наше обучение было экспериментом, продолжением воспитания в Загорском детском доме. Получилось так, что это психология выбрала нас, а не мы психологию – из всей четверки психологом хотела стать только Наталья Николаевна Корнеева. Просто не было ресурсов для нашей учебы на нескольких факультетах, только на одном.
Но все-таки вам нравилось учиться?
Я всегда был человеком увлекающимся. Сперва заинтересовался теоретической психологией благодаря своему другу, духовному отцу, философу Эвальду Васильевичу Ильенкову. Потом диалектикой детского развития – различными вариантами периодизации. Таких периодизаций в науке существует довольно много, одну из них в докторской диссертации разработал и я сам.
Из всей нашей четверки в психологии преуспел я один. Я полюбил детей и оказалось, что обрел в их лице тех, кому нужна вся моя психология, сколько уж ее есть, и все остальное, что я вообще знаю. Дети стали центром моего мироздания, а сам я – своеобразной «детской вешалкой».
Интересная метафора! Это как?
Я очень много ездил по пионерским лагерям. Дети все время меня обнимали. Можно сказать, на меня вешали целые отряды! Делалось это сознательно: так менялось отношение детей друг к другу. Сначала они обнимают меня, потом обнимаются между собой. Дружеское общение с ребятами, моя готовность заниматься чем угодно, лишь бы общаться с ними, их готовность ответить мне тем же. Я всегда был для детей свободен, всегда был к их услугам. Даже в моем распорядке дня, шутливо описанном в одном из писем ребят, после пунктов «Обед» и «Отдых» значилась «Работа детской вешалкой». Так вот значит, кто я, а то все мучился: учитель – не учитель, воспитатель – не воспитатель. Вот оказывается, кто! Но шутки-шутками. Есть в психологии такое понятие как близкий взрослый. И я им стал для многих ребят.
В лагерях вы обеспечивали связь зрячеслышащих детей со слепоглухими?
Да, это называется совместная педагогика. Мы специально организовывали совместную деятельность детей-инвалидов и здоровых детей. Проводились смешанные смены. «Совместная педагогика» звучит лучше, чем «инклюзивная»: то не инклюзия, а интеграция. Мы сознательно работали над интеграцией инвалидов в среду здоровых и наоборот. Об этом я писал в своей докторской диссертации «Человечность как фактор саморазвития личности». На основе принципов совместной педагогики возник Детский орден милосердия – межрегиональная организация, которая призвана помогать детям с инвалидностью и их семьям.
Почему важно обеспечивать контакт разных детей друг с другом?
Так ведь им потом вместе жить! Общество у нас одно на всех: и здоровые, и больные живут вместе. Нам нужно научиться понимать друг друга, и лучше этому учиться в детстве.
А чему вас в таких сменах научили дети?
Научили любить. Делать так, чтобы не только мне с ними, но и им со мной было хорошо, интересно. Научили меня, прежде всего, тому, что я не должен никогда на них обижаться, если они от меня уходят по каким-то другим своим делам. Должен быть благодарен за то внимание, которого удостоился.
Может быть есть какое-то особенное воспоминание от общения с детьми в лагерях?
Все они особенные. Однако одно сразу вспомнилось. В 90-е годы у меня был диктофон. Сейчас совсем другие, маленькие, а тот был крупный, кассетный. Я слушал на нем свою любимую классическую музыку. Как-то я взял с собой диктофон на костер недалеко от лагеря, включил музыку и стал слушать. И тут ко мне потянулись ребята, в основном из Загорского детдома. Кто куда: кто на колени, кто на плечи, все тянулись к моему кассетнику, чтобы тоже послушать музыку. Воспитательница, которая там была, потом говорила, что хотела эту сценку сфотографировать, но у нее как назло села батарейка на вспышке. Так и остался великий момент незапечатленным. Зато он сохранился в моем стихотворении:
Кассетник маленький, негромкий
На диво оказался емкий –
Ушей с десяток разместил.
Очень приятные воспоминания! Жаль, конечно, это не повторилось.
А какую музыку вы любите слушать?
В тот раз я включал Иоганна Штрауса, его наиболее популярные вальсы: «На прекрасном голубом Дунае», «Венская кровь», «Королевский вальс». Штраус – мой любимый композитор.
Удивительно, что вы как представитель старшего поколения не против гаджетов. Почему вы считаете, что айфон – это не проблема для современной молодежи?
Да причем тут, в самом деле, айфоны? Раньше были телевизоры, до них радио – люди всегда находят, на что свалить собственную глупость. Мы просто не умеем общаться друг с другом. У меня не получалось найти контакт со сверстниками, и я ушел в книги. Можно их обвинить так же, как и телевизор, что вот, мол, великая проблема – как оттащить ребенка от чтения! Сами виноваты, что вы не интересны человеку, а ему предпочтительнее игрушка. Оглянитесь на себя, научитесь любить, делать так, чтобы с вами было занятно, составьте конкуренцию айфону. А для меня вся эта техника имеет судьбоносное значение. С помощью специальных приспособлений для незрячих к компьютеру и телефону, брайлевских дисплеев, я могу общаться с людьми, читать статьи из интернета. Посмотрите на одну брайлевскую книгу – она очень большая, а в памяти компьютера поместятся миллионы таких книг, которые я вам показал. Как я могу выступать против гаджетов, когда они сделали для меня то, о чем я в молодости не мог и мечтать. Тогда я хотел жить в поезде-библиотеке, набитом книгами. А теперь на одной флешке литературы может поместиться больше, чем в том воображаемом поезде.
Читая ваши интервью и биографию, удивляешься: вы получили степень Почетного международного доктора гуманитарных наук Саскуэханского университета, ходили по горному маршруту, освоили гаджеты. Откуда вы черпаете жизнестойкость и силы, которые укрепляют вашу волю?
Просто надо быть – именно быть – человеком, прямо сейчас. А чтобы быть, каждый раз нужно делать человеческий выбор. Человеческий – значит, человечный.
У вас очень много научных трудов, посвященных становлению личности. Как стать личностью, как сделать себя самому?
Я сторонник марксистской концепции личности. По Марксу, «сущность человека – не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений». Отталкиваясь именно от этого определения сущности человека, Ильенкорв уточнил перевод: не совокупность, а ансамбль всех общественных отношений. Личность и есть такой индивидуальный ансамбль. Каждый из нас вступает в отношения со всем остальным обществом и через него – с остальным миром. Исходя из этого, становится понятно, что особых действий, чтобы стать личностью, предпринимать не нужно. Что делать, чтобы быть собой? Да просто быть!
Насколько другие люди играют роль в формировании личности? Вы говорите, что «силы могут дать только люди», а сейчас кажется что, среди молодежи преобладает концепция индивидуализма.
Тогда разрешите представиться – всегда был индивидуалистом, в том смысле, что очень был озабочен своим индивидуальным развитием. Я не хотел быть как все, я хотел быть как я. Чтобы меня оценивали без всякой уравниловки, вне зависимости от успехов или неудач всей остальной четверки. И вообще индивидуализм, на самом деле, не противоречит общению. Это тоже форма отношений с людьми. И в каком-то смысле, предпочтительная. Когда на первое место выходит личность. Но все же без людей никак! Все мы друг для друга являемся зеркалами и феномен зеркала в психотерапии – один из решающих.
