Победители прошлых лет

«А вы, молодые, помните…»

Недавно в журнале «Esquire» публиковали текст про ветеранов, которые обращаются к нашему поколению. Был там ветеран и из Петрозаводска — Николай Федорович Логинов. Сейчас ему 95 лет. О войне, жизни и любви он рассказал нам.

Николай Федорович родился в 1921 году не в Карелии, а в Саратовской области, в городе Аткарске. Он прошел всю войну и два года был в плену в Германии.

Как и все ребята в то время, он был увлечен авиацией.

– Мы с моим школьным другом с самого раннего утра ходили вместе в школу. У нас с ним дома были друг напротив друга. И мы окончили семь классов. Хотели поступить в авиационное училище. После восьмого класса поехали в авиационное училище в город Вольск. Прошли медицинскую комиссию. Моего приятеля, Женьку, взяли, а меня не взяли! Из-за зрения. Пришлось возвращаться домой. А он поступил и два года проучился. Приехал домой, такой бравый парень со званием лейтенанта! Тогда мы отмечали Новый, 1938 год! Отметили Новый год и разошлись. Я пошел учиться.

5 декабря 1939 года мне исполнилось 19 лет, а в феврале 1941 года я получил повестку в армию. Раньше не смотрели на то, что ты учишься, забирали в армию. А еще я занимался гимнастикой – и турник, и брусья, и вольные упражнения. У меня хорошо получалось. В 1939 году были образованы Всесоюзные соревнования гимнастов – меня даже в Ленинград отправляли от техникума! Я выступил, по моему мнению, неудачно (Смеется). Занял седьмое место! Седьмое. Но если считать, что там больше ста учеников, мне говорили: «Хорошо, прилично!»  Мне казалось, что это было плохо. Но я выделялся по физическому развитию – был вынослив, такой крепыш! (Улыбается) В 1941 году я ушел в армию, в Минск на самую западную границу. В Белоруссии я прослужил пять с половиной месяцев. Началась война.

«22 июня подняли по тревоге в пять часов утра»

А до войны я был связной. Сейчас посмотришь, в садике девочка идет, и она уже с мобильником: «Та-та-та-та-та» (Смеется) И уже с бабушкой и мамой говорят о чем угодно. А в то время даже у военных не было настоящей связи. Я был у начальника штаба на побегушках. А казарма наша от офицерского городка были на расстоянии пяти километров. Их я должен был пробежать.

Все было хорошо, а 22 июня меня подняли по тревоге в пять часов утра. Дежурный по части поднял и дал задание – пробежать в этот городок за своим начальником, командиром батальона. Прибежал я в городок и смотрю: необычное движение. Раньше все было спокойно, а тут все забегали. Я остановил одного старшего лейтенанта и спрашиваю: «Что такое за движение необычное?» Было около шести утра, может, половина шестого утра. А он мне отвечает: «Война. На нас Германия напала». Как он сказал «война», меня как кнутом подстегнуло. И я бегом на третий этаж за своим начальством. Только я сказал «война началась», его жена вскочила с постели, натянула на себя халатик и пошла готовить завтрак мужу. А он на нее заругался: «Давай мне тетради и карандаши. Не мне готовь, накорми солдата, он уже пять километров пробежал. Голодный, ничего не ел». Я не отказался, конечно – выпил чашку кофе и съел яичницу. И мы с ним побежали в часть, где был митинг. Было уже около девяти часов.

Про первые бои

22 июня мы не воевали. А вот 23 и 24 немцы уже шли на нас полным маршем. Забыл рассказать: после митинга нас перемундировали. Раньше мы ходили в обмотках. А тут нам выдали всем сапоги, обмундирование и вооружение. Я получил 102 патронов, три гранаты, винтовку образца 1891 года, длинную-длинную такую. С этим вооружением я думал: «Ну, немец, ты мне попадись!»

А когда с немцами уже вступили в бои… Я увидел, как они вооружены – они шли как на праздник, на парад, и все с автоматами. А у нас на батальон было три автомата – у командира, начальника штаба и начальника батальона. У остальных у всех были винтовки. Вот так мы вступили в такой бой. Провоевали на западной границе всего месяц. Нашу часть разбили напрочь. Много людей полегло.

«А сам отошел метров 150 и… застрелился»

А меня как связного начальник штаба до окончания боев отправил в дивизию отнести срочное донесение. Командир сказал: «Ни в коем случае нельзя, чтобы эта записка немцам в руки не попадала». Я отодрал стельку с сапога – положил письмо, стелькой накрыл и побежал. Пробежал километра четыре, попала небольшая деревенька – ни одного человека в деревне не было, ни одного! Вышел уже на околицу, смотрю – пасется лошадь, с уздой, а узда по земле волочится. Я думаю: «Ох, какое счастье, на ней сейчас доеду!» Заскочить на нее не мог – у меня и винтовка, и противогаз, и сидор – это вещмешок такой. На мне было килограмм сорок груза. Да и лошадь такая кляча была, у нее спина с одной костью. Проехал километра два и отпустил ее: «Иди, гуляй, родная. Пешком быстрее дойду».

К вечеру дошел. О чем было в письме – я, конечно, не могу знать. Меня накормили и дали отдохнуть. Переночевал и обратно пошел домой, в свою часть. Шел по тому же пути. Смотрю: идут ребята, человек 18 молодых парней. Я узнал несколько своих солдат. Спрашиваю: «Вы куда, ребята?» «Мы по домам» — отвечают. Говорю: «Как по домам?» А они: «Нас распустили. Начальник штаба и командир собрали нас и сказали – часть разбита. Много людей потеряно и убито. Части практически нет. Вы свободны, каждый по себе добирайтесь до дома. Но идите на восток». Указал направление, куда идти. А сам отошел метров 150 и… застрелился. Мы остались 20 человек без руководства. Вот так у меня началась война.

Был случай во время боев. Нас было три приятеля. И налетели немецкие самолеты. Начали буквально по каждому солдату стрелять. Мы легли на землю. И один чудак из наших говорит: «Ой, ребята, надо нам встать и стоять!» Говорим: «Зачем?» И он сказал, что площадь обстрела меньше будет. Мы встали втроем. Один, я в середине, а третий рядышком. Двух застрелили, а я в середине остался жив. Вот такой случай был.

Как-то раз немцы стреляли из минометов и орудий. Они налетели, я лег на землю и лежу. А потом думаю – надо же голову защищать. Руки положил на голову, а потом думаю – какая разница? Какая защита? И я руки опустил. И смотрю – хопа, в меня в бок левый камень прилетел. Я вздохнуть не могу. Минут пять проохал, проахал. Наконец, глубоко вздохнул, открыл гимнастерку, думаю – ну сейчас там полно крови. А оказалось сухо! Если бы на полметра по голове ударило – конец мне был бы. Таких моментов было полно.

Про плен и котел картошки

Я был в плену у немцев! Одним из первых меня привезли в Баварию, в Мюнхен. Там немцы заставили нас работать: копать каналы, прокладывать трубы и осушать местность. Не знаю, что они строили. Наверное, аэродром. Зимой в Баварии тепло. Погода как у нас весной — дождик пройдет, и опять тепло.

В лагере мы были настолько голодные: совсем нечего было есть. Кормили нас одной водой. И как-то раз нам немец Кукимус (до сих пор помню его фамилию!) наварил котел картошки!  Спасибо ему за это. Эту картошку мы ели. Я в жизни никогда столько ее не ел. Она вот здесь уже стоит, а все есть охота.

Самое важное, что мне запомнилось там – когда я приехал в Баварию. Я был одним из первых. И ко мне подходили люди, немцы, и щупали рога… рога! (Голос Николая Федоровича впервые задрожал)Гитлер всегда говорил: «Русские как черти, у них растут рога». И немцы щупали рога – где у нас рога. Мы все удивлялись – как же это так? Как же обидно было. Насколько надо быть дурными и обманутыми, чтобы говорить такие глупости.

Потом нас отправили в лагерь военнопленных – в город Моосбург. В этом городе был мировой лагерь. Огромная территория, и она была разбита на клеточки. Каждая нация имела свою клеточку: здесь русские, норвежцы, шведы, а здесь – поляки. Мне присвоили лагерный номер – 119796 (Сто девятнадцать тысяч семьсот девяносто шестой). Этот номер я носил, пока меня не освободили американцы. В Германии я был почти два года. Американские войска тогда проплыли через Средиземное море на север и вышли на юг Италии. Через Италию вышли как раз в Баварию. Там они нас освободили. С американцами мы прожили дней десять, и они отправили нас в Россию. Но нас довезли до Венгрии в наш лагерь – фильтрационный. Там узнавали все обо мне. Был перекрестный опрос с моими ребятами. Меня спрашивали о них, их – обо мне. Целый месяц меня «фильтровали», узнавали, кто я такой. И потом снова отправили в армию. В боях я участвовал еще три месяца. И только в 1945 году демобилизовался из армии. Я был в Дрездене, когда узнал о победе. Вот такая моя судьба, не очень интересная (Улыбается).

«Она была зенитчицей. И я влюбился в нее… и больше никого не признавал!»

Когда я приехал домой, снова поступил на третий курс и окончил обучение. Мне было уже 27 лет. Уже любовь появилась! У меня появилась девушка. Она тоже служила в армии. И фотографии есть ее. Она была зенитчицей. В начале 1942 года пошла добровольно в армию и до конца войны там служила. И я влюбился в нее… и больше никого не признавал! Совершенно никого не видел. Как будто и не было никого. Вот такая была любовь. Это было в 1947 году. Мы были на футбольном матче, и получилось так, что я сидел, мой приятель и вот эта дама. Сидели почти рядом и как-то разговорились. Женька, тот самый мой старый друг, был уже женат. Он говорит: «Вот тебе жена!» Так получилось, что и правда – я женился на Клавдии Васильевне. Мы с ней прожили 54 года. У меня были две дочки. Сейчас одна дочь младшая. Есть внучка и правнучка. Правнучка должна перейти в 9 класс. И я ей говорю: «Смотри, чтобы школу окончила хорошо!» А она мне: «Дедушка, все будет хорошо, не волнуйся». Я старик 95 лет, и все у меня есть. Я в 1954 году приехал в Петрозаводск и всю жизнь проработал на Онежском тракторном заводе. Только год тому назад передал свои полномочия как председателя Совета ветеранов ОТЗ. Сколько можно – уже 94 года было! Сейчас у меня мечта – выучить правнучку, чтобы она вышла в люди и самостоятельной была. Вот такая жизнь течет. А вы, молодые, помните, что самое главное – быть огромным патриотом. Я два года не был в России, и дороже ее для меня ничего не было.

P.S. В прошлом году, делая интервью с ветераном, я писала о том, как важно успеть многому у них научиться. А в этом, прямо 9 мая после «Бессмертного полка» узнала о смерти Розы Филипповны Епифановой. Интервью с ней было в мае прошлого года, а осенью ее не стало. Это был шок. Ведь какую удивительную жизнь она прожила! Разве такие люди не должны жить вечно? Но я записала ее историю. Мы тогда часа два проговорили. И я впервые осознала: как важно было успеть. Ведь после интервью прошло всего несколько месяцев… Теперь во время беседы с ветеранами еще ценнее отношусь к сказанному, еще страшнее не узнать что-то от них, упустить или забыть спросить. И неужели мы и правда последнее поколение, которое может вот так просто посидеть и поговорить с ними? Если так, то давайте мы успеем?

Фото из личного архива Николая Федоровича

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

avatar
wpDiscuz